Двойная роль: как в сетевых конфликтах жертва и агрессор оказываются одним человеком
Татьяна Карпова, психолог КПТ
Мы привыкли представлять себе сетевой конфликт как пространство с чётко распределёнными ролями. Есть тот, кто нападает. Есть тот, кого атакуют. Есть те, кто наблюдает со стороны, и те, кто решает вмешаться. Эта схема интуитивно понятна, она соответствует нашему повседневному опыту: когда мы видим грубый комментарий, мы почти мгновенно определяем, кто здесь виноват, а кто пострадал. Но если задержаться в этом наблюдении чуть дольше, если проследить не за одним комментарием, а за целой цепочкой высказываний конкретного человека, картина начинает усложняться. Оказывается, что тот, кто сегодня пишет особенно злой, особенно беспощадный текст, ещё вчера сам был объектом чьей-то агрессии. И что переход от роли жертвы к роли агрессора происходит не как резкая смена позиции, а как плавное, почти незаметное перетекание, в котором обе роли начинают существовать внутри одного человека одновременно.
Как именно это происходит? Что заставляет человека, который только что пережил нападение, не просто ответить, а войти в ту же логику, от которой он сам пострадал? И почему для одних людей этот переход становится устойчивым паттерном, а другие, столкнувшись с той же грубостью, находят способ противостоять ей, не становясь её частью?
Пять лиц одного конфликта
В 2026 году группа исследователей из Йенского университета под руководством Эмили Аренс опубликовала работу, в которой попыталась ответить на эти вопросы через анализ того, как различные формы опыта и поведения сосуществуют внутри конкретного человека. Аренс и её коллеги использовали метод латентного профильного анализа, который позволяет выявлять устойчивые сочетания характеристик. Данные были собраны среди 4555 молодых людей от 18 до 26 лет в шести странах: США, Великобритании, Испании, Польше, Франции и Финляндии. Участники сообщали о том, как часто они сталкиваются с грубостью в сети, были ли сами её объектом, пишут ли агрессивные комментарии сами, считают ли допустимым отвечать грубостью на грубость и вмешиваются ли они, чтобы защитить того, кого атакуют.
Анализ выделил пять устойчивых профилей, и ключевым для нашего разговора является первый из них, который исследователи назвали «агрессоры-жертвы». Это люди, которые одновременно чаще всех оказываются объектом агрессии и чаще всех сами проявляют агрессию. Их доля в общей выборке составляет 23 процента, и этот профиль воспроизводится во всех шести странах, хотя его размер варьируется: от 7 процентов в Польше до 31 процента в Финляндии. Вторым профилем, который позволяет увидеть альтернативу двойной роли, являются «защитники»: люди, которые активно вмешиваются, чтобы поддержать атакуемого, но при этом сами почти не проявляют грубости и не считают месть приемлемой. Остальные три профиля, наблюдатели, невовлечённые и пассивно терпящие, описывают более пассивные формы присутствия в пространстве сетевой агрессии.
Само существование профиля «агрессоры-жертвы» как устойчивой, воспроизводимой категории говорит о том, что двойная роль не является исключением или аномалией. Это системный паттерн, внутри которого пережитая боль и собственная жестокость образуют единую структуру, и эта структура воспроизводится вне зависимости от страны, платформы или конкретного содержания конфликта.
Как боль превращается в оружие
То, что пережитая агрессия способна порождать новую агрессию внутри того же человека, подтверждает гипотезу, которую в литературе называют циклом насилия. Суть её в том, что виктимизация не просто причиняет страдание и остаётся в прошлом как негативный опыт. Она запускает цепочку внутренних изменений. Человек, которого регулярно оскорбляют, постепенно перестаёт воспринимать грубость как нарушение нормы. Происходит десенсибилизация: то, что раньше казалось недопустимым, становится привычным фоном. Одновременно снижается эмпатия к тем, кто оказывается в такой же позиции, потому что собственная боль уже притупилась и перестала быть ориентиром. И наконец, размываются те внутренние запреты, которые в спокойном состоянии удерживают человека от того, чтобы написать что-то жестокое. Агрессия, направленная на него, не исчезает, а перерабатывается и возвращается обратно в пространство, но уже в качестве его собственного действия.
Этот переход не является исключительно эмоциональной реакцией, простым импульсом «меня обидели, и я обидел в ответ». Исследователи обращают внимание на когнитивный компонент, который они называют принятием ответной агрессии. Это нормативная установка, убеждённость в том, что ответить грубостью на грубость допустимо, что это справедливо, что тот, кто напал первым, заслужил. У агрессоров-жертв эта установка выражена сильнее, чем в любом другом профиле. Иными словами, двойная роль поддерживается не только болью, но и внутренней санкцией. Человек встраивает собственную агрессию в систему моральных координат, где она становится восстановлением справедливости. И именно эта когнитивная легитимизация делает переход от жертвы к агрессору устойчивым механизмом.
Гордость, которая мешает остановиться
Когда участников просили вспомнить момент столкновения с сетевой грубостью и оценить, какие эмоции они при этом испытывали, агрессоры-жертвы сообщили одновременно самые высокие уровни гордости и самые высокие уровни вины среди всех пяти профилей.
Гордость в контексте собственного агрессивного поведения на первый взгляд выглядит парадоксально, так как обычно связана с морально одобряемыми поступками, с ощущением, что ты сделал что-то правильное, чем можно гордиться перед собой и другими. Но Аренс и коллеги предлагают объяснение, опираясь на различие между подлинной гордостью, которая коренится в собственных ценностях и мотивирует просоциальное поведение, и защитной гордостью, которая строится на внешнем подтверждении и может сопровождать антисоциальные действия. Человек, который ответил оскорблением на оскорбление, может переживать этот ответ как защиту собственных моральных границ, как отказ быть беззащитным, как поступок, который восстанавливает его достоинство. Гордость здесь направлена на сам факт того, что он не промолчал, что он ответил, что он не позволил себя уничтожить.
Вина, в отличие от стыда, фокусируется на конкретном поступке, а не на личности целиком. Она говорит: то, что я сделал, было неправильно. И она несёт в себе мотивацию к репарации, к тому, чтобы как-то исправить ситуацию. То, что агрессоры-жертвы одновременно испытывают и гордость, и вину, означает, что внутри них нет единой, монолитной оценки собственного поведения. Они не воспринимают свою агрессию как целиком правильную или целиком неправильную. Они живут внутри противоречия, и это противоречие, вероятно, и является тем топливом, которое поддерживает двойную роль: вина создаёт потребность загладить, гордость не позволяет признать, что заглаживать нужно именно собственную грубость, и в результате человек остаётся в той же позиции, готовый к следующему витку.
Те, кто не входит в эту логику
У защитников эмоциональный профиль устроен принципиально иначе, и именно поэтому их опыт позволяет увидеть, что двойная роль не является единственным возможным ответом на столкновение с агрессией. Защитники сообщают о самом высоком уровне гнева среди всех профилей: гнев мотивирует выступить против несправедливости, сказать «так нельзя», обозначить границу. Но одновременно защитники демонстрируют самый высокий уровень стыда. Эффекты здесь небольшие, но они статистически значимы и воспроизводятся во всех шести странах. Аренс и коллеги объясняют это способностью человека испытывать стыд за жестокость других людей — особенно если эти люди принадлежат к его кругу или сообществу Когда кто-то рядом с тобой, в твоём пространстве, в твоём сообществе пишет что-то жестокое, ты можешь испытывать стыд за него, за то, что это стало возможным, за то, что ты имеешь к этому хоть какое-то отношение. И этот стыд мотивирует дистанцирование, которое может принимать форму активного вмешательства: я вмешиваюсь именно потому, что мне стыдно за то, что происходит, и я хочу обозначить, что это не моя позиция, что я не часть этого.
Защитники почти не принимают идею ответной агрессии. Они вмешиваются в конфликт для того, чтобы поддержать того, кого атакуют, и делают это, не прибегая к жестокости и не воспринимая месть как допустимый инструмент. Их вмешательство мотивировано гневом, который в этом профиле достигает максимума среди всех пяти групп: именно гнев побуждает сказать «так нельзя», обозначить границу, выступить против того, что происходит. Одновременно защитники переживают стыд за чужие поступки, особенно если тот, кто пишет жестокие вещи, воспринимается как часть общего пространства, как член той же группы. Этот стыд создаёт потребность дистанцироваться от чужого поведения, и именно эта потребность принимает форму активного вмешательства: человек вступает в конфликт не для того, чтобы наказать обидчика, а для того, чтобы провести чёткую границу между собой и тем, что происходит. Гнев и стыд в этой структуре работают вместе, направляя человека не на эскалацию, а на обозначение собственной позиции.
Когда роли перестают быть чёткими
Исследование, разумеется, имеет ограничения. Данные были собраны в 2018 году, до пандемии, до существенных изменений в модерации крупных платформ, до того, как политическая поляризация во многих странах достигла нынешнего уровня. Выборка ограничена молодыми взрослыми из западных стран, мужчин меньше, чем женщин. Авторы сами указывают на то, что предположение о гомогенности внутри каждого профиля неизбежно упрощает реальную картину, и что среди тех, кто отнесён к категории агрессоров-жертв, могут быть люди с очень разными историями и мотивациями. Тем не менее кросс-национальная воспроизводимость пяти профилей в шести странах говорит о том, что выявленные паттерны не являются артефактом одной конкретной культуры или одной конкретной платформы.
Мы привыкли думать о сетевой агрессии как о явлении, у которого есть чёткие стороны. Есть тот, кто нападает, и тот, на кого нападают. Есть агрессор, есть жертва, есть наблюдатель. Роли кажутся фиксированными и распределёнными между разными людьми. Исследование Аренс показывает, что внутри значительной части пользователей эти роли сосуществуют одновременно, и что переход от одной к другой не является ни случайным, ни одномоментным. Он встроен в устойчивую внутреннюю структуру, в которой пережитая боль, нормативное одобрение мести, гордость за собственный ответ и вина за собственную жестокость образуют замкнутый контур.
Предлагаю поразмыслить: к какой роли вы можете себя отнести в сетевых конфликтах? И согласны ли вы с такой типологией?
Ссылка на исследование:
Ahrens E., Bojarskich V., Rothmund T. Towards a typology of online users in response to incivility: A latent profile analysis across six countries //Cyberpsychology: Journal of Psychosocial Research on Cyberspace. – 2026. – Т. 20. – №. 3.
Татьяна Карпова,
психолог КПТ
Записаться на консультацию можно по кнопке ниже
Как именно это происходит? Что заставляет человека, который только что пережил нападение, не просто ответить, а войти в ту же логику, от которой он сам пострадал? И почему для одних людей этот переход становится устойчивым паттерном, а другие, столкнувшись с той же грубостью, находят способ противостоять ей, не становясь её частью?
Пять лиц одного конфликта
В 2026 году группа исследователей из Йенского университета под руководством Эмили Аренс опубликовала работу, в которой попыталась ответить на эти вопросы через анализ того, как различные формы опыта и поведения сосуществуют внутри конкретного человека. Аренс и её коллеги использовали метод латентного профильного анализа, который позволяет выявлять устойчивые сочетания характеристик. Данные были собраны среди 4555 молодых людей от 18 до 26 лет в шести странах: США, Великобритании, Испании, Польше, Франции и Финляндии. Участники сообщали о том, как часто они сталкиваются с грубостью в сети, были ли сами её объектом, пишут ли агрессивные комментарии сами, считают ли допустимым отвечать грубостью на грубость и вмешиваются ли они, чтобы защитить того, кого атакуют.
Анализ выделил пять устойчивых профилей, и ключевым для нашего разговора является первый из них, который исследователи назвали «агрессоры-жертвы». Это люди, которые одновременно чаще всех оказываются объектом агрессии и чаще всех сами проявляют агрессию. Их доля в общей выборке составляет 23 процента, и этот профиль воспроизводится во всех шести странах, хотя его размер варьируется: от 7 процентов в Польше до 31 процента в Финляндии. Вторым профилем, который позволяет увидеть альтернативу двойной роли, являются «защитники»: люди, которые активно вмешиваются, чтобы поддержать атакуемого, но при этом сами почти не проявляют грубости и не считают месть приемлемой. Остальные три профиля, наблюдатели, невовлечённые и пассивно терпящие, описывают более пассивные формы присутствия в пространстве сетевой агрессии.
Само существование профиля «агрессоры-жертвы» как устойчивой, воспроизводимой категории говорит о том, что двойная роль не является исключением или аномалией. Это системный паттерн, внутри которого пережитая боль и собственная жестокость образуют единую структуру, и эта структура воспроизводится вне зависимости от страны, платформы или конкретного содержания конфликта.
Как боль превращается в оружие
То, что пережитая агрессия способна порождать новую агрессию внутри того же человека, подтверждает гипотезу, которую в литературе называют циклом насилия. Суть её в том, что виктимизация не просто причиняет страдание и остаётся в прошлом как негативный опыт. Она запускает цепочку внутренних изменений. Человек, которого регулярно оскорбляют, постепенно перестаёт воспринимать грубость как нарушение нормы. Происходит десенсибилизация: то, что раньше казалось недопустимым, становится привычным фоном. Одновременно снижается эмпатия к тем, кто оказывается в такой же позиции, потому что собственная боль уже притупилась и перестала быть ориентиром. И наконец, размываются те внутренние запреты, которые в спокойном состоянии удерживают человека от того, чтобы написать что-то жестокое. Агрессия, направленная на него, не исчезает, а перерабатывается и возвращается обратно в пространство, но уже в качестве его собственного действия.
Этот переход не является исключительно эмоциональной реакцией, простым импульсом «меня обидели, и я обидел в ответ». Исследователи обращают внимание на когнитивный компонент, который они называют принятием ответной агрессии. Это нормативная установка, убеждённость в том, что ответить грубостью на грубость допустимо, что это справедливо, что тот, кто напал первым, заслужил. У агрессоров-жертв эта установка выражена сильнее, чем в любом другом профиле. Иными словами, двойная роль поддерживается не только болью, но и внутренней санкцией. Человек встраивает собственную агрессию в систему моральных координат, где она становится восстановлением справедливости. И именно эта когнитивная легитимизация делает переход от жертвы к агрессору устойчивым механизмом.
Гордость, которая мешает остановиться
Когда участников просили вспомнить момент столкновения с сетевой грубостью и оценить, какие эмоции они при этом испытывали, агрессоры-жертвы сообщили одновременно самые высокие уровни гордости и самые высокие уровни вины среди всех пяти профилей.
Гордость в контексте собственного агрессивного поведения на первый взгляд выглядит парадоксально, так как обычно связана с морально одобряемыми поступками, с ощущением, что ты сделал что-то правильное, чем можно гордиться перед собой и другими. Но Аренс и коллеги предлагают объяснение, опираясь на различие между подлинной гордостью, которая коренится в собственных ценностях и мотивирует просоциальное поведение, и защитной гордостью, которая строится на внешнем подтверждении и может сопровождать антисоциальные действия. Человек, который ответил оскорблением на оскорбление, может переживать этот ответ как защиту собственных моральных границ, как отказ быть беззащитным, как поступок, который восстанавливает его достоинство. Гордость здесь направлена на сам факт того, что он не промолчал, что он ответил, что он не позволил себя уничтожить.
Вина, в отличие от стыда, фокусируется на конкретном поступке, а не на личности целиком. Она говорит: то, что я сделал, было неправильно. И она несёт в себе мотивацию к репарации, к тому, чтобы как-то исправить ситуацию. То, что агрессоры-жертвы одновременно испытывают и гордость, и вину, означает, что внутри них нет единой, монолитной оценки собственного поведения. Они не воспринимают свою агрессию как целиком правильную или целиком неправильную. Они живут внутри противоречия, и это противоречие, вероятно, и является тем топливом, которое поддерживает двойную роль: вина создаёт потребность загладить, гордость не позволяет признать, что заглаживать нужно именно собственную грубость, и в результате человек остаётся в той же позиции, готовый к следующему витку.
Те, кто не входит в эту логику
У защитников эмоциональный профиль устроен принципиально иначе, и именно поэтому их опыт позволяет увидеть, что двойная роль не является единственным возможным ответом на столкновение с агрессией. Защитники сообщают о самом высоком уровне гнева среди всех профилей: гнев мотивирует выступить против несправедливости, сказать «так нельзя», обозначить границу. Но одновременно защитники демонстрируют самый высокий уровень стыда. Эффекты здесь небольшие, но они статистически значимы и воспроизводятся во всех шести странах. Аренс и коллеги объясняют это способностью человека испытывать стыд за жестокость других людей — особенно если эти люди принадлежат к его кругу или сообществу Когда кто-то рядом с тобой, в твоём пространстве, в твоём сообществе пишет что-то жестокое, ты можешь испытывать стыд за него, за то, что это стало возможным, за то, что ты имеешь к этому хоть какое-то отношение. И этот стыд мотивирует дистанцирование, которое может принимать форму активного вмешательства: я вмешиваюсь именно потому, что мне стыдно за то, что происходит, и я хочу обозначить, что это не моя позиция, что я не часть этого.
Защитники почти не принимают идею ответной агрессии. Они вмешиваются в конфликт для того, чтобы поддержать того, кого атакуют, и делают это, не прибегая к жестокости и не воспринимая месть как допустимый инструмент. Их вмешательство мотивировано гневом, который в этом профиле достигает максимума среди всех пяти групп: именно гнев побуждает сказать «так нельзя», обозначить границу, выступить против того, что происходит. Одновременно защитники переживают стыд за чужие поступки, особенно если тот, кто пишет жестокие вещи, воспринимается как часть общего пространства, как член той же группы. Этот стыд создаёт потребность дистанцироваться от чужого поведения, и именно эта потребность принимает форму активного вмешательства: человек вступает в конфликт не для того, чтобы наказать обидчика, а для того, чтобы провести чёткую границу между собой и тем, что происходит. Гнев и стыд в этой структуре работают вместе, направляя человека не на эскалацию, а на обозначение собственной позиции.
Когда роли перестают быть чёткими
Исследование, разумеется, имеет ограничения. Данные были собраны в 2018 году, до пандемии, до существенных изменений в модерации крупных платформ, до того, как политическая поляризация во многих странах достигла нынешнего уровня. Выборка ограничена молодыми взрослыми из западных стран, мужчин меньше, чем женщин. Авторы сами указывают на то, что предположение о гомогенности внутри каждого профиля неизбежно упрощает реальную картину, и что среди тех, кто отнесён к категории агрессоров-жертв, могут быть люди с очень разными историями и мотивациями. Тем не менее кросс-национальная воспроизводимость пяти профилей в шести странах говорит о том, что выявленные паттерны не являются артефактом одной конкретной культуры или одной конкретной платформы.
Мы привыкли думать о сетевой агрессии как о явлении, у которого есть чёткие стороны. Есть тот, кто нападает, и тот, на кого нападают. Есть агрессор, есть жертва, есть наблюдатель. Роли кажутся фиксированными и распределёнными между разными людьми. Исследование Аренс показывает, что внутри значительной части пользователей эти роли сосуществуют одновременно, и что переход от одной к другой не является ни случайным, ни одномоментным. Он встроен в устойчивую внутреннюю структуру, в которой пережитая боль, нормативное одобрение мести, гордость за собственный ответ и вина за собственную жестокость образуют замкнутый контур.
Предлагаю поразмыслить: к какой роли вы можете себя отнести в сетевых конфликтах? И согласны ли вы с такой типологией?
Ссылка на исследование:
Ahrens E., Bojarskich V., Rothmund T. Towards a typology of online users in response to incivility: A latent profile analysis across six countries //Cyberpsychology: Journal of Psychosocial Research on Cyberspace. – 2026. – Т. 20. – №. 3.
Татьяна Карпова,
психолог КПТ
Записаться на консультацию можно по кнопке ниже